20:13 

justus
Название: Выходной
Автор: justus
Бета: mitavi
Пейринг: Атобе/Ошитари
Рейтинг: PG-13
Размер: миди (13,7 тыс. слов)
Жанр: романс, ангст
Дисклеймер: герои Кономи
Саммари: Один из вариантов, как можно провести выходной.
Предупреждение: сомнительный авторский оос, настоящее время
Примечание: спасибо моей бете за проделанную работу
Написано на V-Принцефест
Размещение без согласия автора запрещено.

5

К тому небумажному фонарику, что понравился Ошитари, в комплекте шли батарейки. Хотя бы с этим проще, думает он, смотря на оранжевый пузатый светильник. Внутри сразу становится менее тоскливо, а вокруг намного светлее. Юуши поднимается дальше в гору. Он не запомнил, какой дорогой пришел сюда, точнее их оказалось три уже после того, как он решил вернуться. Издалека доносится какой-то шум, сначала еле слышимый, но по мере приближения к источнику становится понятно, что это одна из местных горных речушек. Судя по веселым брызгам и полноводности, на эту конкретную речушку лето и засуха оказали мало воздействия. Ошитари пытается вспомнить, упоминалась ли где-нибудь речушка на Харуне и куда она сворачивает. Сейчас бы книжку-путеводитель или доступ к интернету, но первое он не приобрел, а со вторым попрощался в момент отключения телефона.

— Все реки текут вниз, тем более горные, — заключает он и идет по течению. Идти, правда, приходится не слишком долго — через полчаса вода водопадом резко уходит с обрыва вниз. Ошитари для проформы заглядывает туда же и торопливо отходит назад.

Здесь возвышенность и видно всю округу. Тускло светящееся искусственное озеро, которым сейчас предстает населенный район, оказывается неожиданно далеко от того места, где он стоит. Надо было изначально выбрать одну из трех дорог — любая бы привела к центральной лестнице. Свернуть бы назад, но вокруг слишком стемнело и ненароком можно заработать что-то посущественнее растяжения, если случайно не заметишь примостившуюся и давно ждущую своего случая уронить человека ветку. Слева доноситься едва слышимый гром. Не особо понятно, с какой стороны он пришел — компаса у Ошитари тоже нет. Видимо просто устроиться на земле не получиться, надо побыстрее найти место под деревом с листвой погуще, решает он. Первые капли легкими брызгами уже отскакивают от волос и носа. Ошитари залезает на дерево поблизости от воды — может даже удастся задремать. Он вешает фонарь рядом и сейчас сам себе напоминает дикую кошку, лапы которой свисают и дразнят шакалов, что прыгают где-то внизу. В четыре - полпятого утра начнет светлеть, к этому времени дождь точно закончится.

* * *

Он решает подремать до тех пор, пока непогода не утихнет. На самом деле прохладная вода освежает и даже приятна, ведь еще утром Ошитари умирал от жары. Он лелеет надежду на легкий дождь и уже витает в своей полудреме и приятных мыслях-ни-о-чем ровно до того момента, как огромная молния прошивает полнеба огненным ветвящимся разрядом, похожим на корень какого-то многовекового дерева, сопровождая все это закладывающим уши грохотом так, что земля содрогается. Ошитари подпрыгивает от неожиданности, а фонарик срывается с ветки и чуть не падает на землю, остановленный цепким захватом и быстрыми приобретенными рефлексами теннисиста.

Сверху обрушивается сплошной поток воды, едва удерживаемый верхней кроной, но вскоре листья перестают его останавливать, одаривая Ошитари самодельным душем. «С северо-запада возможен ураган», — не вовремя вспоминается утренняя сводка новостей. Видимо ветер решил сменить направление и взять восточнее.

В какой-то момент становится значительно холоднее. Ошитари накрывается тонким покрывалом, прижимая к себе вещи. Фонарик тоскливо мигает пару раз и гаснет, оставляя вместо себя темноту. Видимо в разъем с батарейками попала вода. Тонкие струйки бегут по стеклам очков, которые отражают вспышки молнии, и стекают за ворот рубашки. Ветер неприятно треплет волосы, приклеивая мокрые пряди ко лбу, напоминая о детской привычке резким движением убирать челку. Ошитари вздыхает, чувствуя спиной шершавость коры, прикрывает глаза и вспоминает прошлое лето.

Тогда он пропустил утреннюю тренировку из-за временного недомогания и слабости, а может просто устал и вымотался — неделя была трудной. Днем отлегло и к вечеру, захватив ракетку с мячом, он пошел на уличные корты. Разнообразие было одновременно приятным и полезным — сразиться с кем-то новым и попробовать свои силы. Через пару часов там его нашел Атобе, сильно недовольный и всем своим видом это демонстрирующий.

— Если играть здесь для тебя приоритетнее нашей команды… — начал он, но Ошитари беспечно махнул рукой, прерывая его вербальное недовольство.

— Не срывай на мне свое раздражение. И спасибо за заботу, я себя чувствую значительно лучше. Даже сюда пришел. Так сказать, чтоб все навыки за день не растерять.

Ошитари поднял упавший рюкзак и услышал знакомый звук — предмет рассек воздух, другой присоединился к нему, легкий свист перетек в глухой удар. Мгновение, чтобы сгруппироваться и развернуть ракетку, подрезать летящий в затылок мяч и остановить его движение, сделать неподвижным на сетке, подбросить чуть выше и вернуть с легкой отдачей прямо в чужую ладонь.

— Да, вижу что-то еще осталось. А, может, показалось.

Атобе перекатил мяч между пальцами, будто фокусник, и в какой-то момент мяч действительно исчез. Нарывается, мелькнула мысль. То ли скидывает стресс, то ли провоцирует. Ошитари едва улыбнулся в ответ, принимая правила, поднял пустой зажатый кулак и медленно раскрыл пальцы. В ладони появился еще один точно такой желтый мячик. Он тоже так умеет.

Они просто перекидывались легкими ненавязчивыми ударами, почти без уловок и прикладывания силы. Но в какой-то момент что-то изменилось. Атобе перешел в атаку, в его ударах появилась агрессия и толика злости. Кажется, его действительно кто-то серьезно вывел из себя — обычно он не позволял себе подобного проявления чувств, мелькнула мысль в голове Ошитари, и он принял вызов, отвечая выводящим ударом, заставляя мяч сменить траекторию полета и полукругом рассечь корт. Но тут он поймал взгляд Атобе, и на смену веселью пришло легкое волнение и озабоченность — там, в голубых глазах, был далеко не азарт и веселье, когда в организм выплескивается доза адреналина. Скорее это взгляд человека с передозом кофеина в крови — с повышенной раздражимостью, нетерпением и напористостью, пока противник не просто не сдастся, а упадет на колени и, подняв руки, взмолится: «Хватит, остановись, ты сильнее». Видимо, он разогревался, а теперь готов бить серьезно. Ошитари немного устал после матчей, но организм сам ответил бессознательным рефлексом, приняв мяч, летящий в слепую зону. Теперь пути назад не было.

Привел в чувство и несколько отрезвил их поток воды, хлынувший с неба, а грозовой грохот на мгновение заложил уши. Атобе остановился, моргнул и неловко повел ракеткой в воздухе, словно только сейчас пришел в себя и сверзился с небес на землю. Мяч приземлился где-то позади него, хлюпая ворсистым боком по мокрой поверхности и собирая в себя воду.

Атобе поднял руку в бесполезном жесте, загораживаясь от дождя, и пошел в сторону скамьи, где лежал чехол от ракетки. Ошитари потом так и не понял, что дернуло его за язык. Быть может, чужие разгоряченность и агрессия частично перешли на него. Это была какая-то заразная форма болезни злым азартом. Он со смешком, будто оскорбление, кинул Атобе в спину:

— Намокнуть боишься? Будем считать, победа моя.

Потом положил ракетку на плечо и довольный таким результатом пошел за своими вещами.

Мяч пролетел в паре дюймов от виска.

Потемневший взгляд с горящим там огнем заставил Ошитари довольно оскалиться в ответ. Это не было на него похоже, на него прежнего. Что-то внутри как будто сорвалось в один момент, какая-то запертая дверь слетела с петель. Как будто кто-то подточил и пробил брешь в стене, но вызывая не слабость, а наоборот, выпуская всю силу и волну эмоций.

Они носились по корту, как два диких зверя, стараясь ударить в самые труднодоступные для противника места. Они не обладали умением Тезуки примагничивать мяч на расстоянии, поэтому заставляли тело выжимать из себя резервы выносливости. В какой-то момент даже дышать стало трудно — в легкие будто насыпали мелких противных иголочек, а рука онемела до локтя от силы ударов.

Очки от Хигума Отоши слетели куда-то вправо, мяч приземлился точно на линию корта, но Атобе даже не попытался его перехватить, просто остановился, чуть сгорбившись и уперевшись ладонью в полусогнутое колено. Небо расчертила молния, Ошитари повернулся, пальцами сгребая назад мешающиеся волосы, вытирая рукавом ручьи воды с лица.

— Тебе так лучше, — ухмыльнулся Атобе.

— Ты специально это сделал, — Ошитари в притворном раздражении закатил глаза и тут же вернул улыбку, пожав плечами. — Кажется, целыми я все равно их сейчас уже не найду.

Атобе подбросил мяч, и игра понеслась дальше, разрывая границы доступного, переходя собственные пределы по всем параметрам, активизируя скрытые резервы и заставляя отдаваться процессу полностью.

Именно тогда Ошитари впервые начал развивать в себе умение закрывать разум, прятать ауру от тех, кто чувствует на другом уровне, кто видит насквозь, как противовес проницательному, проникающему сквозь твои слабости взгляду Атобе. Он заставлял его расти над собой не постепенно, а рывком бежать вперед, собирать воедино рассудок и тело и существовать в трехкратно ускоренном режиме. Если таранят крепость, не опускай мост, а возведи щиты, ввинти в них пару шипов с ядом, чтобы противник отступил. И пока он изумленно таращится, не понимая, что происходит, можно ударить исподтишка в ответ. Только силу рассчитать на максимум, потому что шанс у тебя всего один.

* * *

Ошитари открывает глаза, возвращаясь в реальность. Тогда он сдал в тайм-брейке — в один момент ощутил, что больше не контролирует свое тело, оступился, осознавая, что доза адреналина пришла в негодность, подкашивая ноги, и уже не могла перекрывать накопленное: утреннюю слабость, недельный износ и несколько игр с другими до прихода Атобе. Ошитари неловко махнул ракеткой мимо мяча, который, прокатившись дальше по кромке сетки, преспокойно плюхнулся в лужу на его стороне корта, и начал заваливаться на бок, не в силах остановить падение, чувствуя перед глазами разливающуюся темноту.

Видимо проницательность Атобе распространяется не только на игру — тогда Ошитари услышал искреннее волнение в его голосе, зовущем по имени, и почувствовал руку, перехватывающую поперек груди.

Очередной природный грохот насильно вырывает из мыслей. Но сейчас к нему примешается равномерный гул с противоположной стороны. Оранжевый фонарь снова разгорается, иногда мигая, видимо вступив в неравный бой с водой в отсеке с батарейками. Гул нарастает справа, становясь четче, трансформируясь в звук мотора. Из-за дерева появляется стальной нос, а затем и рассекающие воздух лопасти вертолета, на боку которого красуется буква «А» с вензелями. Ошитари сдергивает покрывало с плеч и запихивает его в рюкзак, снимая фонарь с ветки.


6

Вертолет слепит прожектором, направленным прямо в глаза, делает полукруг над деревом и летит в сторону, откуда пришел Ошитари. Здесь негде приземлиться, но, кажется, сзади было достаточно открытого пространство для маневра. Гул постепенно затихает, возвращая этому месту естественные звуки природы.

Ошитари как раз слезает с дерева, когда видит направляющегося к нему недовольного Атобе. Что недовольство показное становится понятно по мелькающему в глазах спектру эмоций. Если бы не ситуация, можно было подумать, что Кейго вышел на прогулку — огромный зонт не дает и капле попасть на идеально уложенные волосы.

— Кой черт тебя сюда понес?

— Здесь вид лучше, — флегматично отзывается Ошитари, отгораживаясь от дождя в бесполезной попытке сохранить пристойный вид.

Атобе подходит к кромке обрыва, критично обозревает местность и заглядывает вниз. В затишье перед очередной вспышкой молнии на него в ответ выразительно глядит черная дыра.

— О да, он прекрасен. Я такой же видел, когда у нас в доме пробки выбило.

Ошитари приходит на ум то воспоминание, которое накатило на дереве. Какая-то временная параллель переносит его назад. Можно подумать, что сейчас они не в горах за сотни километров от Токио, а на том уличном корте, и в этот раз он не уступит, ему обязательно хватит сил отбить мячик, скользящий по кромке сетки.

— Ты меня везде найдешь.

Кажется, Атобе тоже вспомнил их игру. Взгляд его на пару мгновений становится отрешенным, будто обращенным внутрь.

— Конечно, ты же не думал, что я просто так спущу тебе пропущенную тренировку.

— У нас же выходной.

— А кто сказал, что эта поездка — выходной? — Атобе искренне удивляется или делает вид, но выглядит вполне правдоподобно. — Здесь отличный корт.

Он действительно не упоминал слово «выходной», а просто сказал «собраться в Икахо». За точностью выражений Атобе всегда следит — это Ошитари заметил еще в первый год. С тех пор, как ни пытался, не смог поймать его на ложно-произнесенном. И свои слова с решениями и обещаниями он всегда держал, даже невыполнимые. Каким бы человек ни был, у любого можно найти главное достоинство. В Атобе это была ответственность: принятие последствий, умение решать и не делать поспешных выводов, не срываться в омут неизвестности. Это взращивалось и вбивалось в голову с детства, и со временем механизм стал идеально отлаженным. Управление финансовыми потоками не терпит спешки, а Атобе через несколько лет предстояло со всей серьезностью влиться в эту сферу.

Завтра к вечеру они уедут, и вряд ли Ошитари сюда вернется в ближайшее время… Возможно, годы. Есть источники и поближе. Когда-то он думал, что Икахо не так далеко, можно приехать сюда в любое время, и он обязательно будет здесь через пару лет. На самом деле прошло много больше. Мы всегда считаем, что добраться к родне или до соседнего города — это довольно легко и быстро, но все не находится то средств, то времени, то настроения. Ошитари обозревает район с возвышенности и чувствует Атобе рядом. Тот, молча, разделяет с ним странный момент близости, возможно даже думает о том же, и возникает желание остановить этот момент. Несмотря на непогоду, внутри Ошитари чувствует себя уютно.

Мгновения проходят, пора возвращаться, и он разворачивается, в сторону, где Атобе посадил вертолет. Грохот, закладывающий уши, лишает слуха и обрушивается так внезапно, будто ударили чем-то по голове. Он в момент окружает со всех сторон, земля отзывается на небесный зов и дрожит в ответ. Одновременно с ним, синхронизируясь, совсем рядом с бешеной скоростью светящейся змеей вниз ползет молния и ударяет в дерево, на котором сидел Ошитари, рассекая ствол и вспыхивая ярким огненным монстром. Тело от испуга не может двигаться, Ошитари не успевает собрать мысли и может лишь наблюдать, просто смотреть, как часть дерева медленно-медленно накреняется и неукротимо падает в их с Атобе сторону. Время растягивается тягучей патокой, замедляет бег, превращая все вокруг в абсурд. Атобе подсознательно старается отклониться как можно дальше и делает несколько шагов назад. На последнем шаге земля больше не пружинит — под ногами оказывается пустота. Часть дерева с треском падает рядом, зацепляя ветками, которые хлещут по виску и теснят дальше к обрыву, не давая возможности сгруппироваться.

К действию Ошитари подталкивает резкий порыв ветра в спину. Он рывком бросает свое тело вперед, протягивает руку, стараясь ухватить Атобе, но пальцы зачерпывают пустоту, лишь кончиками скользнув по чужой коже. Время останавливается, замирает в безмолвии, капли воды повисают в воздухе, отсрочивая свое соприкосновение с поверхностью — концом их жизненного цикла. Атобе смотрит удивленно и испуганно, мозг просто не успевает проанализировать и понять, что происходит. Он падает в темноту обрыва, которая сейчас похожа на огромную космическую глотку, готовую проглотить неосторожно засмотревшегося на яркую звезду-приманку. Перед глазами не пролетают ключевые события жизни, и никаких лиц тоже не вспоминается, когда Ошитари отталкивается от каменной кромки и прыгает следом. В голове лишь бьется мысль обязательно поймать руку Атобе, удержать и замедлить падение.

Капли воды вокруг все еще недвижимы или просто потерялось ощущение времени. Сердце давно уже пропустило пару ударов и его больше не слышно. Оно не заставляет легкие работать, и вздохнуть тоже не получается. Можно распрямить руки, раскрыть пальцы, поймать потоки воздуха и представить, что стал птицей. Пара взмахов — и ты уже в Нью-Йорке, еще пара — и вот Париж. Тогда можно найти ту самую пресловутую Вершину Мира, взлететь на самый верх и оттуда крикнуть: «Я тебя нашел! Я — Король!» Потом обернуться и увидеть маленький желтый рваный флажок и табличку «Здесь была группа Р. Стивенсона». Это похоже на надпись в подъезде, только намного обиднее и задевает именно тебя.

Соприкосновение с водой такой силы, что боль на мгновение застит разум. Ошитари может лишь смотреть, потому что глаза, как ни пытается, закрыть не выходит. Он видит размытые, едва заметные очертания Атобе впереди. Тело пружинит за счет оставшегося в легких воздуха, но его начинает затягивать глубоко и безнадежно…

* * *

В темноте узкая тропинка почти не видна — извивающаяся змейка на черной поверхности земли, застывшая волна… Она несет Ошитари сквозь туннель к тусклому свету в конце, который запросто может оказаться бутафорией. Впереди появляется размытый силуэт, он все приближается, пока не обретает вполне знакомые черты.

— Вот и солнце село, Юуши.

Алых маков больше нет, вокруг лишь высокая трава, которая на глазах вянет и становится желтой соломой. Женщина сидит на камне и смотрит на бесконечные холмы, подпирая рукой подбородок. Ошитари смотрит на нее, столько лет время от времени наводящую ужас на его личное сонное царство, и сейчас чувствует лишь безмерную усталость. А еще злость, понимает он, и отчаяние. Последнее вдруг накатывает волной и затмевает другие эмоции.

— Я не хочу больше никого терять, поняла меня? — Ошитари не выдерживает и хватает ее за плечо, заставляя посмотреть на себя.

— Желания наши велики и безграничны, — философски отзывается она.

— Зачем ты это делаешь?

Ошитари садится рядом, все еще продолжая стискивать чужое плечо. Отчаяние дождем льется сверху, но теперь к нему примешивается непонимание.

— А разве я что-то делаю? Я лишь прихожу в сны, мальчик. Лишь разношу вести.

Женщина, наконец, смотрит на Ошитари. Глаза у нее не черные, и там не отражается вечность. Они тусклые и серые, выцветшие, как на старых фотографиях. А еще очень уставшие. Ошитари видел такие у своего деда, когда тот с отцом серьезно поругался.

— А я сплю? — спрашивает он. Скорее просто интересуется, ведь недавно было холодно и темно, а еще очень мокро. И этому была веская причина, поскольку Ошитари любит комфорт и никогда сам себя не обречет на холодную смерть.

— А ты спишь? — эхом отзывается женщина и встает. — У всего есть выбор, Юуши.

Она ободряюще хлопает его по кисти руки и убирает ее со своего плеча, поднимаясь с камня.

— Забавно было тебя пугать. Но ты, кажется, уже вырос и больше не сбегаешь с дикими криками. Теперь неинтересно, — заключает она и начинает удаляться в сторону гор, а Ошитари так и продолжает сидеть рядом с единственным камнем на этом поле и сожженной травой вокруг. Он пытается вспомнить что-то, но мысль все ускользает, ее никак не поймать за хвост. Что-то важное, что он забыл сделать.

— А я сплю? — снова спрашивает Ошитари на этот раз сам у себя и его опять окатывает ощущением сильного холода, пробирая до костей.

Женщина оборачивается и качает указательным пальцем, будто наставляет.

— Запомни, Юуши, никогда не называй женщин страшными. Они действительно могут быть страшны в гневе от твоих слов.

— Я не хочу никого терять, — шепчет он в ответ, но она слышит.

— Сон может быть просто сном. Любой смысл в него вкладываешь ты сам, — она замолкает, и впервые за все время их встреч улыбается — мягко и едва заметно. — А чтобы проснуться, нужно всего лишь увидеть во сне свои ладони.

Ошитари смотрит на удаляющуюся фигуру, раскрывает ладони и переводит на них взгляд. Линия судьбы пересекает линию сердца, и, наверное, это что-то значит и как-то влияет на его жизнь. Линии начинают менять направление, искажаться, холод становится не проходящим, и на Ошитари накатывают лавины воспоминаний, унося с призрачного поля в окружающую действительность.


Тусклый свет падает откуда-то сверху, освещая Атобе, его закрытые глаза, волосы, освобожденные из лакового плена. Мгновение, второе, секунда, еще одна… Чувства возвращаются, замершие стрелки смещаются с перевалочной точки. Время начинает разгоняться, тело протестующе напоминает о своем существовании и необходимости постоянной кислородной подпитки. Воздуха не хватает, легкие требовательно сжимаются внутри, их сковывает ледяным обручем, посылая дикие импульсы в мозг.

Рецепторы сводит временный холодный паралич, тело будто застывает в невесомости. Ошитари усилием воли заставляет его подчиняться, делает резкие гребки и плывет вниз, зацепляя кончиками пальцев ткань рубашки, рывком подтягивая к себе и хватая чужую руку. Вода кругом ледяная, ноги сводит от резкого перепада температуры. Ошитари сжимает челюсти, дыхания категорически не хватает, тело работает на рефлексах, выжимая из мускулатуры все способности и силу. В умении выживать людям нет равных — это единственный оставшийся с древних времен безусловный рефлекс, и сейчас он, как никогда, кстати. Как бы человек не твердил о смерти или не был опечален, перед опасностью он инстинктивно откланяется назад, чтобы чуть дольше продлить безопасные мгновения. Потом, конечно, может спокойно прыгнуть и в пучину адского пламени, но это уже будет веление разума, который заставляет тело, ведь оно только подчиняется.

Одна рука скребет бесконечность, хватается за водную пустоту, другая цепко держит ткань, уже трещащую по швам, рывками пытаясь вытащить за собой чужое тело. Легкие уже давно разрываются от желания раскрыться, их жжет изнутри огнем, ведь они так зависимы. Это самая мощная ломка в жизни — яркая, затмевающая разум, заставляющая сделать невозможное. Будто собака, начать вырваться всеми силами из ошейника, чтобы только получить свой воздух, дозу кислорода — спасительный кусок счастья, в котором мы плаваем постоянно, и замечаем лишь его отсутствие. К хорошему всегда привыкаешь, лишь плохое резонансом отпечатывается в памяти.

Ощущение пространства потеряно, но в какой-то момент, Ошитари кажется, что минула вечность, рука скользит уже не по пустоте, а по чему-то остро-шершавому. Пальцы похожие сейчас на онемевшие крюки, сами сжимаются, рывком подтягивают тело, и в то же мгновение голова оказывается на поверхности. Рот открывается в беззвучном крике, но вместо него вырывается хрип, и легкие, наконец, раскрываются, дорвавшись до своего личного опиума. Они слишком зависимы и просто так не собираются прощать их носителя. Первое мгновение сознание затопляет острое наслаждение, но за ним следует шквальная боль, иголками пронзая изнутри. В голове шумит и звенит, перед глазами неотвратимо темнеет. Ошитари с силой прикусывает щеку изнутри. Резкая боль в чувствительных рецепторах отрезвляет и посылает импульсы мозгу, что остальное тело еще функционирует и даже присутствуют не онемевшие части. Этого оказывается достаточно, чтобы дать зеленый свет на путь к спасению.


7

Ошитари рывком перекидывает верхнюю часть своего тела на берег, и выбирается на твердую поверхность, подтягивая за собой Атобе. Сердце то замирает, пропуская три-четыре удара, и сбивается с ритма, ухая куда-то вниз, то несется вскачь со скоростью света, и бьется у кадыка. Ошитари просто сидит и дышит, в голове царит кристальная пустота до тех пор, пока взгляд не поднимается наверх, туда, где догорает дерево. Его уже почти залил дождь, но заряд молнии был настолько сильным, что огонь еще противостоит. «Надо что-то сделать, — мелькает в голове, когда взгляд падает на Атобе, — наверное, искусственное дыхание, как их не так давно учили, или какой-нибудь массаж сердца». Но Ошитари не может заставить себя просто разжать пальцы, все еще судорожно сжимающие ткань чужой рубашки. Они скованы, заморожены в таком состоянии. Кажется, все тело парализовано, но потом сердце снова ускоряется, прокатывая по организму горячую волну крови, которая начинает циркулировать в усиленном режиме, и позвоночник прошивают судороги. За ними приходит осознание. Сплошным потоком разом наваливаются чувства: вкус крови во рту, сводящая боль в грудной клетке, стекающие по лицу капли дождя, озноб и холод; тотальный холод, и лежащее рядом тело, тоже холодное, будто слившееся с окружающей средой.

— Атобе! — кричит Ошитари, но из горла не вылетает и звука. Он подхватывает Кейго под голову, прижимая к себе. Едва расцепившиеся пальцы встряхивают тело, сверху не вовремя придавливает шоковое состояние.

Мозг выхватывает из памяти мимо пробегающие строчки из учебника первой помощи, которые всегда откладываются в подсознании про запас при чтении книг. Ошитари с силой надавливает на грудную клетку, пытаясь не навредить и при этом вернуть сознание. Время опять начинает замедлять ход, растягиваться. Каждая секунда сейчас похожа на час. Несмотря на собственный озноб, Ошитари явственно чувствует, какой Атобе холодный. Эмоции вступают в борьбу с рационализмом за право доминирования и мешают сосредоточиться. Позади клыкастым уродливым зверем стоит страх, готовый сломать последнюю преграду и рассеять вокруг ядовитым газом свое любимое ощущение паники.

Ошитари склоняется к лицу Атобе, зажимает ему нос и раскрывает рот, надавливая с двух сторон на челюсть. Он делает искусственное дыхание, старается вернуть к жизни, а в это мгновение в голове маленькой птичкой внезапно бьется другая, совсем неуместная сейчас мысль: «Почему именно при таких обстоятельствах?» Ошитари прикрывает на мгновение глаза и вместо очередного захода массажа сердца, следующего за вдохами, снова склоняется к чужим губам, но так и замирает, не коснувшись. Лишь проводит по щеке кончиками пальцев, которые отчего-то обжигает огнем. Дыхание сейчас как у загнанной лошади, от него даже чужие губы розовеют. Что они уже не такие холодные, какими были, Ошитари понимает несколько позже, когда под ладонью начинает отдаваться ритм чужого, снова работающего сердца. Удары, вначале едва заметные, резко становятся глубокими, иногда куда-то проваливающимися, пока тело не начинает реагировать на них должным образом.

Атобе резко и прерывисто вздыхает, отчего его тело выгибается, и открывает глаза. Потом начинает задыхаться, переворачивается на бок, выплевывая залившуюся в легкие и желудок воду. Ошитари просто сидит и смотрит на него. Страха больше нет, да и вообще нет никаких эмоций. Их как будто разом кто-то слизал, или смыл дождь, все еще посылаемый небесами. Силы его тоже решили оставить. Он откидывается назад на стоящий рядом гладкий валун и отстраненно замечает, что сознание снова покидает его, уже второй раз за сегодняшнюю ночь.

* * *

Приходит в себя Ошитари не сразу: ощущения постепенно появляются одно за другим, дожидаясь своей очереди. Затылок не ноет от камня, а тело больше похоже на желе. Почему-то вспоминается именно абрикосовое — такое продается в магазине напротив школы. Он долго слушает окружающий мир, шум воды в реке, крик птиц, тихий звон колокольчиков вдалеке, отмечает отсутствие дождя и приоткрывает глаза только когда чувствует, как что-то едва заметно касается его волос и убирает их со лба.

Чужие глаза напротив сейчас почти черные, как угольки. Маленькими искрами там отражаются отблески горящего рядом костра. Ошитари смотрит Атобе в глаза и молчит. Тот тоже молчит. По ощущениям они сидят здесь, по меньшей мере, пару дней. Не хочется произносить ни слова, Ошитари кажется, что он потерял голос, а еще способность двигаться и самую малость соображать. А, может и не малость. В этот момент он чувствует себя безмерно уставшим. Он и жил-то недолго по людским меркам. Никогда не перетруждался на нелюбимой работе в погоне за деньгами, как грузчик из того магазина, торгующего абрикосовым желе. У него не было глобальных семейных разладов, как у Мукахи. Нет детей, которые его не понимают, как у соседки слева, у той самой, где живет брехучая такса, ежедневно борющаяся за внимание Ошитари. Он не голодал, его не презирали в школе — вообще редко испытывал негативные чувства. Но сейчас ощущение усталости обволакивает организм непроницаемым коконом, делая Ошитари вымотанным, с вырванными изнутри рычагами, приводящими тело в движение.

Он не понимает, отчего это, он лежит на коленях Атобе. Ему просто хорошо от того, что знакомые, темные сейчас глаза смотрят в ответ. В какой-то момент по левому виску из края глаза течет тонкая едва заметная струйка. Может даже соленая на вкус. Отчего она появилась не совсем понятно, наверное, так было нужно, это какая-то скрытая ответная реакция, скорее всего постшоковый откат. Атобе ничего не говорит, лишь продолжает смотреть в глаза, когда склоняется к Ошитари. Лицо его близко-близко и видно каждую ресницу и даже крапинки на радужке. Хочется раствориться в чужом взгляде, снова закрыть глаза, плюхнуться в рядом текущую горную реку, раскинуть руки, чтобы она сама решила, куда отнести тело, попавшее в ее ледяные сети. Может тогда откроется какая-то высшая истина или смысл жизни, или свет в конце тоннеля, наконец, не окажется жалкой бутафорией собственного сна. Губы Атобе так близко, но не касаются или прикосновение почти невесомое. Он дышит ртом и его горячее дыхание маленькими потоками теплого воздуха растекается по лицу Ошитари, отчего постепенно начинают гореть щеки. Обычно это происходит от стыда или смущения, но сейчас они просто впитывают чужое тепло, через себя перенаправляя его дальше, имея целью растопить что-то внутри. Атобе склоняет голову, дыхание скользит вниз к шее, а волосы его щекочут подбородок.

«Зачем ты прилетел за мной?», «зачем я пошел в гору?», «почему не выбрал одну из трех тропинок?», — сейчас можно спросить сколько угодно глупого и ненужного, но на все будет один ответ: «Так получилось». Виток судьбы, сложившиеся звезды, благодаря которым сейчас черное небо отливает вкраплениями золота.

— Зонтик твой утонул, — неслышно говорит Ошитари, еле двигая губами.

— Будем считать это платой за то, что мое великолепие не ушло ко дну.

Ошитари чувствует движение чужих губ на своей шее и поднимает тяжелую сейчас руку, проводя пальцем по свежей ранке на виске Атобе, которая еще не успела затянуться. Тот шипит и дергает головой, отстраняясь, но Ошитари придерживает его за затылок, подается навстречу, тычет носом куда-то в щеку, нервно хмыкает и раскрывает чужие губы своими. Атобе пытается вырваться, а потом просто замирает, позволяя делать, что вздумается.

Во время одной из тренировок странные мысли забрели в голову Ошитари. Он их сразу выкинул, но они, конечно, вернулись, только уже ночью, прокрались к незащищенному сознанию и нанесли свой контрольный. Известно же: если хочешь что-то помнить, думай о том, как бы это забыть. Атобе перестал быть просто высокомерным выскочкой, хорошим теннисистом и приятелем, ракурс его восприятия за ночь диаметрально изменился. Во сне он блудливо обхаживал взглядом, скалился и расхристанный валялся на своей огромной кровати. Кровать тоже была порождением воображения, но скорее всего в реальности она намного больше, с сенсорным управлением и кучей наворотов. Только давать волю своей фантазии было никак нельзя. В школе давно знали сволочной избалованный характер Атобе — попользуется, наиграется и выкинет, а предъявишь претензии или права качать начнешь, так унизит, что придется перевестись в другую школу. Ошитари бы и не поверил, но, Тоширо, его одноклассник, так однажды больше и не пришел. Тоже в теннисном клубе состоял. Теперь только иногда видятся на уличных кортах, мячиками перекидываются.

Все бы ничего, но с какого-то периода Атобе стало чего-то не хватать в жизни — он сам начал провоцировать. Поддашься — докажешь свою слабость, не сдашься — так и будет доканывать. Мукахи с недавнего времени стал собирать ставки на имя следующей жертвы. Проницательный взгляд, наконец, пошел в ход не только в теннисе, но и нашел свою реализацию в жизни. Последние полгода и недели не проходило, чтобы девичьи слезы скорби не окропляли какой-нибудь темный уголок, а подружка униженного достоинства успокаивающе причитала:

— Да сдался тебе этот Атобе? Гад он, другого найдешь!

В ответ следовало, что нет, он такой один на всю Японию, а солидарная подружка никогда бы не призналась, что в глубине души тоже к нему неравнодушна.


Ошитари отстраняется, губы его горят, щеки, и вообще все лицо сейчас как будто при температуре не меньше сорока. Атобе прикрывает глаза и скользит губами по чужому лицу.

— Специально упирался? — хрипло и, кажется, с укором.

— Сам сказал: кто ж от красоты отказывается, — Ошитари сдается и улыбается.

Атобе отстраняется и садится рядом. Он смотрит на Ошитари таким взглядом, что непрошенное возбуждение теплой щекоткой проносится внизу живота.

— Так и знал, что запал.

На губах его расцветает не к месту издевательская ухмылка, контрастируя с предыдущими действиями. Это настолько неожиданно, что сердце ухает куда-то внутрь, проваливается со скоростью света, забирая с собой все тепло и окатывая ледяным душем. Теперь и отрицать нечего — сам потянулся и проявил инициативу. Атобе-то его так и не коснулся. Вынудил. Раздразнил. Горло перехватывает, и нет возможности ответить. Лицо замирает искусственной маской, Ошитари не дышит и пытается расслабиться, чтобы из случайной раны внутри кровь рекой не растеклась дальше. Взгляд он не отводит, насильно выкидывает все мысли из головы, закрывает ауру и блокирует все двери. Если этого не сделать, можно сорваться и допустить непоправимую ошибку.

— Мне вообще все красивое нравится. А если оно так настойчиво себя предлагает, почему бы не использовать?

Не понятно, задело ли Атобе хоть слово из сказанного или он уже обложил кругом барьер, и расставил сети, чтобы не дать выбраться.

— Кусаешься… — тянет он, протягивает руку и гладит Ошитари по щеке. — Какие мы грозные. Тебе же это нужнее.

«Я тебе нужен. Я знаю», — остается непроизнесенным висеть в воздухе. Этого достаточно, чтобы разрушить спокойствие и потерять концентрацию. Ошитари дергается от прикосновения, ударяет по руке, хватает Атобе за ворот рубашки и с силой встряхивает.

— Богатенький сыночек позабавиться решил, выбрал очередного зверька?

Глаза против воли сужаются, и злость вырывается наружу. Ошитари не знает, как выкрутиться, повернуть время вспять, и чем можно ударить по голове так, чтобы удалить воспоминание без вреда здоровью. Ему противно не от действий Атобе, а от собственной потери контроля над ситуацией. Они давно уже ходили по лезвию и провокации были все откровеннее. Что-то обрывается там, внутри, Атобе теперь знает — его домыслы подтверждены и больше нельзя ничего перевести в шутку, даже в такой момент.

— Я из-за тебя чуть не утонул. Ты мне должен.

— А я тебе жизнь спас. Ты должен мне. Тебя никто припираться не просил, — Ошитари поднимается с места и в защитном жесте складывает руки на груди.

— «В лесу темновато. Посвети мне прожектором», — с издевкой цитирует Атобе неотправленное сообщение, которое видимо все-таки отправилось. — Я посветил, как ты помнишь.

Ошитари смотрит исподлобья, сказать ему нечего. Очки его утонули, и не осталось даже намека на внутреннюю уверенность. Телефон сработал как часы, даже на последнем вздохе не бросив своего хозяина.

— Порода… — задумчиво тянет Атобе и поднимается следом.

— Что?

— Обладай хоть тремя Токио, ничего не сравнится с властью над зверем, когда приручаешь его к рукам.

Каждое слово бьет куда-то в центр, в солнечное сплетение, боль отдачей преломляется в злобу. Ошитари не выдерживается и размахивается, чтобы разбить холеный нос, но его руку с силой перехватывает чужая. Он хватает Атобе за шею и рывком толкает от себя, прижимая к дереву и надавливая на точку, где бьется пульс. Глаза ему застит в гнев, и он не сразу понимает, что Атобе не сопротивляется, только дышит часто и глаза шальные.

— Тебе идет злость. Вижу и не могу устоять, чтоб не спровоцировать. На матчах тебя практически невозможно довести.

Он улыбается нахально и насмешливо, но в этот раз мелькающие в глазах отголоски эмоций не содержат угроз и издевок. Сырой туман витает в воздухе; его пронзают первые рассветные лучи, разгоняя тени, освещая долину горной реки, маленький вертолет на возвышении и все спрятанные подтексты и причины.

Ладонь Ошитари все еще на чужой шее, он чувствует, как под ней движется кадык и осторожно гладит его большим пальцем.

— Столько усилий тратишь впустую.

— Оно того стоит. Ты вносишь разнообразие в мою жизнь, — Атобе устало вздыхает в ответ, подпирая спиной ствол дуба. Доза адреналина падает, приближаясь к отрицательной отметке, постстрессовое состояние проходит. Они еще живы и не плавают где-то на дне в иле.

Ошитари прижимает Атобе к дереву, не давая упасть, вдыхает его запах, лишенный обычного одеколона и синтетических средств. Край солнечного диска медленно выползает из-за горизонта, грея спину. В душе отчего-то тоже зарождается тепло. Наверное, день будет жарким.


8

Ошитари смотрит на реку, на охристое рассветное небо, на пепельно-розовые, цвета карпа, полосы над водой и перебирает между пальцев плоский брелок-мячик с гравировкой. Рядом — сползшая с ветки, держащаяся на тонких нитях паутина, если подуть, она шевелится, словно начинает жить своей собственной жизнью. Серебряный туман стелется у подножья Харуны, в окна отелей густым сиропом льется новый день: запах дождя и костра, лай собак, мотор грузовых авто, доставляющих продукты, и звон колокольчиков над дверьми, на которых вывеска сменяется на «Открыто».

— Идешь?

Сзади появляется Атобе, слышен равномерный гул приведенных в движение лопастей вертолета, ветер с запада разгоняет листву и заставляет передернуть плечами. Одежда все еще влажная, а воздух не прогрелся. Ошитари чувствует на плечах внезапно появившуюся тяжесть и неприятное ощущение от мокрой ткани, прилипающей к коже, которое вдруг сменяется теплом. Темно-синяя куртка Атобе ему совсем чуть-чуть коротковата.

— Откуда это? — в голосе слышен неподдельный интерес, вырывающий сознание Ошитари из роя мыслей. Атобе кивает на круглую побрякушку, которая весело сверкает гранями в лучах восходящего солнца. — Такие на чемпионатах раздают участникам в качестве сувениров.

— Расскажу как-нибудь, — Ошитари подбрасывает брелок и прячет его в карман, ехидно добавляя: — Если будешь хорошо себя вести.

Он улыбается, закидывает рюкзак на плечо, подхватывает пузатый оранжевый фонарь и идет в сторону вертолета, мимоходом бросая взгляд на обугленный разломанный ствол дерева. Слева, слышатся запоздавшие возгласы возмущения:

— Когда это я себя плохо вел? Да мое поведение можно всем в пример ставить!

* * *

Они оказываются в отеле, когда солнце уже высоко над землей, и вовсю припекает, а от утренней прохлады не остается даже следа.

— Юуши, где ты был? Мы ж так волновались! — Мукахи неожиданно выпрыгивает из-за угла и тяжелым грузом повисает на шее. Приходится опереться о стену и бросить на пол вещи, чтобы пресечь бурную радость от встречи во избежание удушения.

— А за меня, значит, не волновались, — констатирует появившийся рядом Атобе, жуя сорванную по дороге травинку.

— А чего за тебя волноваться? — на лице Мукахи отражается искреннее удивление. — Ты ж на вертолете.

В глазах Атобе мимолетно мелькает что-то нехорошее и обиженно-злое, на смену которому приходит скучающе-задумчивое выражение.

— Двадцать кругов вокруг корта. Чтоб волнение за капитана появилось. И еще двадцать, чтоб отложилось в памяти безусловным рефлексом. Всем.

Мукахи корчит недовольную рожу, фыркает и закидывает синюю жвачку в рот, но ничего не говорит против и идет в номер переодеваться. Вечером он обязательно выпытает подробности, потом пропустит через калейдоскоп своих эмоций и будет обсуждать это всю следующую неделю. Появившийся на шум в коридоре Шишидо уже успевает сложить руки в недовольном жесте и готов высказать свой веский протест, но его останавливает шепот совсем рядом:

— Там же корт метр на метр. Он вчера не видел.

Шишидо вовремя прикусывает язык, и тоже показно плетется в сторону выхода, попутно актерским жестом преобразуя злобную мину в расстроенную. Стоящий рядом с Ошитари Атобе устало трет лоб, сплевывая под ноги травинку.

— Вот засранцы хетеевские. Как будто я свой корт не знаю.

Ошитари потягивается — сейчас бы вздремнуть, но сна ни в одном глазу и организм требует активности. Возможно, ближе к полудню в голове начнет звенеть, а глаза слипаться, но вечером им возвращаться и лучше уехать пораньше — по пробкам до ночи можно простоять.

— Сыграем, Кей-тян?

— Не фамильярничай. Тебя это тоже касалось.

— Выиграешь — расскажу, откуда брелок.

Атобе идет к себе в номер и достает ракетку.

* * *

Насчет квадратного метра Мукахи сильно приуменьшил. К корту прилегает внушительных размеров футбольное поле, которое по всей длине огибает беговая дорожка. Проходя мимо трибун для болельщиков, Ошитари замечает лежащее там тело, принадлежность которого становится ясна, когда оно потягивается и, сонно жмурясь, поднимает голову. На лице Акутагавы рассеянность сменяется удивлением и болезненным недовольством — он ойкает и хватается за шею. Ошитари облокачивается о железное заграждение, отстраненно наблюдая за чужими страданиями.

— Сто раз тебя предупреждали не отключаться…

— …на полу, досках и асфальте. Оно само… — печально отзывается Джиро и ложится обратно, стараясь не делать резких движений.

Ошитари вздыхает, присаживается рядом и согнутым пальцем надавливает ему на позвоночник. Потом проводит, вверх, считая выступающие позвонки, чувствуя, как чужое тело после сна щедро отдает тепло. Джиро прикусывает нижнюю губу и прячет лицо в сгибе локтя. Через минуту напряженные мышцы расслабляются, легкие начинают работать равномерно и больше не тормозят каждую секунду от задержки дыхания. В этот момент к уху лежащего склоняется Атобе, ласково констатируя:

— Сорок кругов тебя ждут с нетерпением. — И недовольно добавляет, когда Джиро, вскидываясь от неожиданности, ударяется головой о его подбородок и поправляет вздернувшуюся футболку: — И еще десять. За сон в неположенном месте.

Ошитари издалека наблюдает, как злой Шишидо пытается догнать Мукахи, а за ними наравне с остальными с тоской во взгляде бежит Оотори. К нему присоединяется «вечно спящий из Хетея», который излучает теперь только излишки энергии и энтузиазм.

— Что, опять?

Взгляд Атобе направлен туда же, и ход его мыслей легко угадать. Наверное, если бы он курил, то резким движением недовольно сбросил пепел себе под ноги.

— Мне его стало жалко, — отзывается Ошитари и вспоминает, как баловался сигаретами пару раз, в один из которых его и застал капитан — благо, что не тренер, места в команде бы сразу лишился. Никто в семье не был склонен к вредным привычкам. Тоширо после очередной перекидки мячом на уличном корте потянулся за пачкой и предложил Ошитари. Сказал — так проверяется подверженность пагубным страстям. А оно взяло и привязалось. В первую затяжку даже не закашлялся.

Атобе тогда ничего не сказал, просто молча, стоял и смотрел. В его взгляде разливалось дикое разочарование, острым клинком пронзая что-то внутри. Потом так же молча, развернулся и ушел. Они неделю не разговаривали — оказалось не о чем. Атобе было достаточно раздавать указания команде, а Ошитари не знал, что сказать. Извини? Так извиняться не за что, это его жизнь и что он с ней делает — тоже лично его решение.

— Мне сказали, так сила воли проверяется.

Ошитари, как сейчас, сидел на трибуне, а Атобе стоял рядом, наблюдая за тренировкой.

— Тебе забыли сказать, как оно на дыхание влияет.

— У тебя в качестве бонуса Хиеши есть.

Ответа Ошитари не получил, а когда поднял взгляд и встретился с потемневшими глазами Атобе, то сразу стало не по себе. Возникло очень реальное ощущение, что тот ему сейчас сломает либо нос, либо челюсть. Но Атобе отвернулся, замораживая свои эмоции в личном мире льда и снова покрывая их снежным наростом.

— Как скажешь. Значит, пора начинать его готовить.

Больше сигарет Ошитари в рот не брал, но каждый раз после этого изменившаяся теперь игра Атобе во время тренировок с Хиеши и используемые в ней приемы были напоминанием, что некоторые отличаются крайней злопамятностью и эгоцентризмом.


— Альтруизм взыграл? — с сарказмом тянет рядом Атобе. — Ясно как день, что он специально.

— Так не притворишься. Мне вообще давно кажется, что у него нарколепсия.

Ошитари встает и направляется к корту, подбрасывая мяч на сетке ракетки, мысленно считая количество ударов. Он так и не научился бить отскок ободком. Видел один раз в Канто, как «маленький гений» из Сейгаку забавлялся, пока шел мимо них на свою игру.

— Тогда бы он отключался во время матчей.

— Волновался, — замечает Ошитари с таким видом, будто нашел чужую слабость или раскрыл большую тайну, и постепенно снова начинает их извечную игру, предшествующую самому теннису. Без словесных подначек не бывает нормального выброса адреналина.

— Ошитари, — Атобе предсказуемо реагирует, в его глазах уже проскакивает череда эмоций. Он бессознательно поддается на провокацию, а когда понимает — уже поздно. Мяч летит через сетку и надо думать не о словах, а о собственных движениях, вытаскивая из памяти умения и приемы.

* * *

Ошитари уступает 6:4, не дотянув даже до тайм-брейка. В третьем гейме перед глазами начинают медленно плыть черные точки. Он понимает, что организм свое исчерпал и надо прекратить, но как и всегда в такие моменты из глубины голову поднимает какой-то особый вид гордости — слияние внутреннего стержня и упрямства. Еще утром, смотря на город с высоты Харуны, Ошитари захотелось достать где-нибудь скрипку и сыграть «Грозу» Вивальди. Под стать происшедшему и внутреннему настрою. Сильное и давно забытое желание, возникающее, когда лишь видел инструмент, слышал его звучание, но не касался. Ты тянешься опробовать свои силы, не зная того, что тебя ожидает, и своих возможностей. Сейчас это желание обрело контуры и размах и изрядно увеличилось в размерах.

В перерыве между геймами, безбожно сдавая 5:1, Ошитари прикрывает глаза и насильно переносит себя в другую реальность, где в руке у него смычок, которым можно творить чудеса, создавать тональность, направлять и менять настроение мелодии. Он держит в руке мяч, подбрасывает, тот взлетает, но не теряет невидимой связи, все еще находясь под контролем Ошитари.

В этот момент он неосознанно полностью закрывает себя от других, первый раз настолько идеально. Если его не видеть, можно подумать, что та половина корта пуста, а Атобе играет сам с собой. Обычно ощущение другого живого существа — это врожденная защитная реакция на окружающий мир, которая учит распознавать и вовремя реагировать на действия извне. Чужая отдача, предсказуемые действия дают понять, какой жест использовать, как настроен собеседник, какой игры ожидать. Ошитари будто смотрит в себя. Его взгляд направлен в никуда, он не следит за движением мяча. Ошитари просто создает мелодию, совершенно новую, берущую начало из его личной внутренней реки жизни, которая черпает силу в скрытых эмоциях. Резкий отскок в неожиданную сторону, мягкий укороченный, будто направляемый ветром, заставляют мелодию наполниться спектром скрытых эмоций. Смычок сливается со струнами в любовной лихорадке, передает внутреннее настроение, принимает беспокойство, заставляя отдаваться целиком.

Три выигранных подряд гейма спустя Ошитари понимает — что-то не так. Перед глазами рассеиваются образы, заполнившие сознание, и он видит взгляд Атобе. Пальцы его у лица, он смотрит через них, пуская в действие свою коронную технику. Он с первого отбитого мяча играл серьезно, и, если суметь найти контратаку, снова это не подействует. Музыка внутри Ошитари обрывается, наступает затишье. Все в миг успокаивается, будто разом отключается. Сейчас кругом полетят невидимые ледяные глыбы. Но следующую подачу принять оказывается на удивление легко, и следующую, и еще одну… Атобе не целится в слепую зону, он подает, куда можно легко дотянуться и отбить. По каким-то причинам он дает понять, что признает свою технику бесполезной. Ошитари лишь удивленно смотрит на Атобе, во взгляде которого ни намека на поражение, а лишь спокойная уверенность и серьезность.

Музыка возобновляется тихим фоном, трель ее отзывается где-то внутри, перебрасываться мячом легко и приятно. Ошитари не сразу прислушивается к мелодии, но она уже не та, которую создал он. Это не быстрая, бешеная «Гроза», когда забываешь себя, летишь по ветру, становишься единым с природой. Сейчас это больше похоже на скрипичное танго — четко продуманная линия с выверенной дозой эмоций. Эта музыка создана не Ошитари, она принадлежит другому человеку и заставляет сердце биться чаще, не смотря на медленный пока ритм. К скрипке присоединяются звуки саксофона, но не вытесняют, а сливаются, заставляя считаться и подстраиваться.

Атобе пристально смотрит на Ошитари, и тот уже не может отвести взгляд. Возникает ощущение, что ты запутался в сетях и вязнешь в них все больше. Атобе не позволяет разорвать зрительный контакт, заставляя отбивать на рефлексах. Он ловит невидимые руки Ошитари и делает шаг навстречу, вынуждая отступить. Ощущение настолько явное, что заставляет вздрогнуть. Ведь это всего лишь игра подсознания, но вот Атобе склоняется и тихо шепчет:

— Юуши…

И это уже не игра, теперь это танец, в котором ведет другой, тот, кто так искусно сумел прокрасться сквозь ауру без эмоций. Резкий поворот, чужие ладони медленно скользят по спине, заставляя откинуться назад. Руки Атобе держат крепко, смешивая все вокруг в бесконечную размытую мозаику, выбивая почву из-под ног, будто выпил бутылку «Бордо». «Liber tango» разгоняется, скрипка исчезает из рук, она уже не подвластна скрипачу и звучит сама, подпевая саксофону, на котором играет совсем другой музыкант, заканчивающий эту партию.

Гейм, сет.

Мир льда, который трансформировался в мир музыки. Колкий снег преобразовался в изящные ноты. Мир, в котором Атобе такой же полноправный король, только выявляет он не слепые зоны, а устанавливает свои правила игры и заставляет следовать за собой. Ты неосознанно делаешь шаг по дороге, созданной лично для тебя, а куда она приведет, знает лишь хозяин. В голове всплывает забытое:

— Ты же не думаешь, что мир крутиться вокруг тебя?
— Почему бы мне не думать, что кто-то существует только для меня?


Нюансы доработаны, что-то дало сдвиг — толчок немалой силы для резкого развития. Это совершенно новый уровень, позволяющий воздействовать на подсознание. Он заставляет поверить в реальность иллюзии настолько, что теряешь остатки самоконтроля.

Атобе приходит в себя и, кажется, тоже потрясен. В этот момент что-то отпускает Ошитари. То, что заставляло двигаться. То, что направляло туда, куда было нужно создателю нового мира. Ракетка выскальзывает из ослабевших рук, ноги Ошитари подкашиваются, заставляя упасть на колено — на оба не позволяет задавленная чужой властью гордость. Стук сердца набатом звучит в ушах, иллюзия развеялась, но ощущение корта все равно кажется менее реальным, чем невидимые руки и звуки танго.

— Хиеши — это здорово. Но с тобой я совершенствуюсь.

Атобе останавливается у сетки, не отводя взгляда, в котором нет обычного превосходства и высокомерия. Он срезонировал, заполз под кожу, вторгся в мысли, ворвался в чужой внутренний мир. Вытащил последнее воспоминание из головы Ошитари и сказал то, что не произнес тогда. «Мне интересно», «я прыгаю выше головы», «я управляю миром», «это то, что делает меня живым», — все это отражается в глазах. Обрывки ответов на незаданные вопросы.

Бывает так, что живешь лишь за тем, что просто нужен, бесцельно, но вдруг ты находишь то, что дает повод, силы и эту самую цель. Свой вечнозеленый оазис в пустыне. Сейчас Атобе живой, как никогда. Его тело дышит, там, внутри — живой огонь, хочется протянуть руку и прикоснуться, потому что знаешь, что не обожжешься, а наберешься сил, они перетекут в тебя и тоже сделают живым. От Атобе веет этой внутренней силой, абсолютно новой, но от нее не страшно, она не подавляет разум, за ней просто хочется следовать, она вызывает желание поймать, схватить, она зазывает в сети, опутывает, пленяет, опьяняет как выдержанное вино. В этот момент Ошитари непроизвольно протягивает руку к источнику, чувствуя ветер перемен, которые их ждут. Чужая рука тянется навстречу и дает силы подняться.

Есть место, куда Атобе возвращается за переменами, когда хочет превзойти себя.

Есть место, куда Ошитари возвращается за постоянством, когда хочет установить новую планку для достижения.

Есть место, куда оба возвращаются, чтобы вернуть способность чувствовать жизнь.

Это отрезок времени длиною в один сет.

Покажи, на что способен.

Мяч в игре.

@темы: fanfiction, Oshitari Yuushi, Atobe Keigo

   

氷帝学園テニスブ - Hyoutei Junior High Tennis Club

главная